История Фэндома
Русская Фантастика История Фэндома История Фэндома

Е. Парнов

ОРФЕЙ ПОД ЗЕЛЕНЫМ СОЛНЦЕМ

СТАТЬИ О ФАНТАСТИКЕ

© Е. Парнов, 1982

Парнов Е. Зеркало Урании.- М.: Сов. Россия, 1982.- С. 133-147.

Пер. в эл. вид Ю. Зубакин, 2002

    ...Два зеленые солнца, пылая, встают на рассвете,
    Голубое ущелье безгрешной полно тишиной, -
    И в тоске и надежде идет по далекой планете
    Песнопевец Орфей, окрыленный любовью земной.

      В. Шефнер

Философ и врач, знаток физики, кибернетики, биологии, социологии, искусствоведения, автор повестей, романов, радиопьес и юморесок, Станислав Лем каждый раз удивляет нас новой неожиданной стороной своего многообразного таланта.

В предисловии к русскому переводу "Соляриса" он говорил: "Думаю, что дорога к звездам и их обитателям будет не только долгой и трудной, но и наполненной многочисленными явлениями, которые не имеют никакой аналогии в нашей земной действительности. Космос это не "увеличенная до размеров Галактики Земля". Это новое качество. Установление взаимопонимания предполагает существование сходства. А если этого сходства не будет? Обычно считается, что разница между земной и неземными цивилизациями должна быть только количественной (те опередили нас в науке, технике и т. п., либо, наоборот, мы их опередили). Но если та цивилизация шла дорогой, отличной от нашей?

Впрочем, я хотел эту проблему трактовать еще шире. Это значит, что для меня важно было не столько показать какую-то конкретную цивилизацию, сколько показать Неизвестное как определенное материальное явление, до такой степени организованное и таким способом проявляющееся, чтобы люди поняли, что перед ними нечто большее, чем неизвестная форма материи. Что они стоят перед чем-то, с некоторых точек зрения напоминающим явление биологическое, а может быть, даже психического типа, но совершенно непохожим на наши ожидания, предположения, надежды...

"Солярис" должен был быть (я воспользуюсь терминологией точных наук) моделью встречи человечества на его дороге к звездам с явлением неизвестным и непонятным. Я хотел сказать этой повестью, что в космосе нас наверняка подстерегают неожиданности, что невозможно всего предвидеть и запланировать заранее, что этого "звездного пирога" нельзя попробовать иначе, чем откусив от него. И совершенно неизвестно, что из всего этого получится".

Конечно, все это давнее и глубокое убеждение Лема, с которым трудно не согласиться. Еще в его раннем рассказе "Вторжение" символически выражена эта декларативная идея. Но что вмещает в себя небольшой рассказ, может быть тесным для романа. "Солярис" гораздо шире того, о чем писал в предисловии его автор.

Океан, непознаваемый, загадочный, символический океан Соляриса оказался тем самым "пирогом", о котором говорил Лем. Но есть и другая сторона - реакция героев романа на "пирог", обратная связь людей с Непонятным. Вот это действительно достойный объект для писателя, блистательный плацдарм для исследования человеческой души. Нет нужды пересказывать содержание романа. Все, кто любит фантастику, прекрасно помнят, чем ответил океан на жесткое облучение и как реагировали люди на этот неожиданный отпор.

И едва ли можно однозначно охарактеризовать нарисованную Лемом ситуацию. Может быть, именно поэтому он не уделил ей места в предисловии, но не исключено, что эта многозначная и странная, пугающая обстановка и есть художественное выражение всего того сложного комплекса эмоций, который способна породить в человеке встреча с Непонятным. И вновь приходится задавать вопрос, аналогичный тому, который задал Кобо Абэ в "Четвертом ледниковом периоде": "Готово ли человечество к встрече с таким Неизвестным?" Мне кажется, что именно в этом основной смысл романа. Во всяком случае он ощутимо пронизывает превосходную двухсерийную ленту Андрея Тарковского.

За короткий срок Лем успел создать целую библиотеку. Здесь фантастические романы и повести "Астронавты", "Магелланово облако", "Солярис", "Непобедимый", "Возвращение со звезд", "Эдем", "Дневник, найденный в ванне", циклы рассказов "Звездные дневники Ийона Тихого", "Воспоминания Ийона Тихого", "Сезам", "Голос неба", "Вторжение с Альдебарана", "Охота", "Книга роботов", остроумные телевизионные пьесы; публицистический сборник "Выход на орбиту"; интересные философские работы "Литература и кибернетика", "Диалоги", "Summa tehnologie", роман "Непотерянное время", посвященный трагическим событиям в оккупированной нацистами Польше.

В "Астронавтах" Лем показал на примере испепеленной атомным пламенем Венеры катастрофические опасности гонки вооружений, в "Магеллановом облаке" описал величественные картины далекого коммунистического общества, объединившего обитаемые миры Галактики. "Возвращение со звезд" - роман-предупреждение о неожиданных последствиях вмешательства в человеческую природу, причем вмешательства, сделанного с самыми гуманными побуждениями. Эти вещи Лема хорошо известны, и я не стану на них останавливаться.

"В конечном счете я пишу для современников о современных проблемах, только надеваю на них галактические одежды", - повторим еще раз сказанное Станиславом Лемом, фантастом номер один современности, подарившим нам поэтический и обобщенный символ непознаваемой для человека сущности - Солярис, тайну тайн, погруженный в себя галактический разум.

Не ради холодного света абстрактных истин люди так упорно штурмуют тайны мироздания. Не только технический прогресс и материальное изобилие зовут нас в глубины космоса и микромира. Главная и не всегда осознанная причина поисков лежит в нас самих. Так уж устроены люди, что в познании для них слились и смысл и цель. Другое дело, что оно всегда вознаграждало любые усилия. Это свойство мира, непреложным и материальным компонентом которого является информация. Наука же в конечном счете наиболее эффективный способ добычи новой информации. Поэтому она и стала самостоятельной производительной силой. Информационная жажда постоянно звала человека вперед. Она обрекла его на нескончаемые поиски нового: новых истин и новых земель, иных миров и иных существ.

В 1869 году в Париже вышла в свет любопытная книга "Средства связи с планетами", автором которой был изобретатель Шарль Кро. Насколько мне известно, это был первый научный труд по весьма современной проблеме контакта с внеземными цивилизациями. Наблюдаемые иногда на Венере и Марсе светящиеся точки Кро принял за попытку жителей этих соседних с Землей миров установить с нами связь и предложил послать ответные сигналы с помощью огромного зеркала. Причем изготовить его мыслилось с такой ничтожной кривизной, чтобы фокус приходился как раз на поверхность одной из планет.

Что ж, идеи Кро, как и все почти научные идеи, были плодами своего времени, своего века. В равной мере смелыми и ограниченными, крылатыми и приземленными. Интересно, что кое-кто из современников назвал книгу Кро "плохой фантастикой". И это тоже дань времени.

Величайшие астрономические открытия прошлого века дали жизнь неукротимому литературному потоку, разлившемуся на наших глазах в полноводную реку космической фантастики. Забытые ныне авторы, живописуя обитателей других планет, словно соревновались между собой в изобретении существ нелепых и поразительных. Но примечательно, что во всей этой горе книг и брошюр не содержалось даже намека на возможности непосредственного контакта между землянином и очередным чудовищем с Марса или Луны. Да и с помощью чего можно было - пусть хотя бы в мечтах - преодолеть черную бездну пространства?

Но эра новых взрывчатых веществ близилась, и крупповские инженеры уже работали над отливкой сверхмощных орудийных стволов. Дело, таким образом, было только за Жюлем Верном, за его великолепной и одновременно такой тривиальной идеей: "Из пушки на Луну". Впрочем, к чести фантастики надо сказать, что именно эту идею тут же включили в свой арсенал ученые. И лишь теория реактивного движения положила конец межпланетным расчетам, в которых фигурировали такие термины, как "сила заряда" и "длина ствола".

Первый аппарат, поднявший человека над землей - аэростат, принес с собой и первое разочарование. И хотя Ганс Пфалль [Ганс Пфааль - ЮЗ] Эдгара По сумел добраться на нем до Луны, люди трезвого разума понимали, что надутый легким газом баллон не может покинуть атмосферу. Одним из следствий такого разочарования и была идея послать инопланетным жителям сигнал.

Не досужий фантаст, не безответственный писатель, а сам великий Гаусс предложил начертить на земле достаточно большую геометрическую фигуру, из которой любой разумный инопланетянин смог бы понять, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Один венский профессор тут же посоветовал вырыть где-нибудь в Сахаре огромную траншею, наполнить ее керосином и поджечь. В научных журналах всерьез обсуждались проблемы вроде того, "смогут ли венериане увидеть свет наших ночных городов" или "сколько пороха нужно одновременно взорвать, чтобы вспышку могли заметить с Марса".

Мы знаем теперь, что обычный земной телескоп, установленный, скажем, на Луне, может уловить солнечные блики на застекленной стене здания ООН. Венериане поэтому могут любоваться огнями Токио, а марсиане - атомными взрывами. Конечно, в принципе, потому что некому любоваться, некому наблюдать за нами.

Высеянные в питательных средах образцы лунных пород продемонстрировали полное отсутствие всякой жизни. Прямые измерения температуры, давления и газового состава атмосферы планеты Венера не позволяют даже надеяться на существование там белковых тел. Снимки марсианской поверхности рисуют безрадостную картину холодной, покрытой кратерами пустыни. По-видимому, шансы найти разумную жизнь в пределах Солнечной системы близки к нулю.

Это, правда, не мешает некоторым современным фантастам создавать на соседних с нами планетах процветающие города или, напротив, угасающие цивилизации. Но писатели вообще склонны к небылицам. Даже на карте Земли они ухитряются находить неизвестные доселе государства. Так поступали Свифт и Кампанелла, Томас Мор и Рабле. Так делают и их многочисленные преемники, живущие в нашу эпоху, когда новых географических открытий ждать не приходится. Зато ученые, настоящие серьезные ученые говорят о проблеме контакта лишь в масштабах звездных и галактических. Солнечная система в этом плане их уже не интересует.

Как раз в те дни, когда я писал предисловие к сборнику научно-фантастических произведений, посвященных инопланетному разуму и внеземным формам жизни ("Космический госпиталь"), в Бюракане состоялся большой советско-американский научный симпозиум "Связь с внеземными цивилизациями". В его работе приняли участие советские академики астрофизик В. Амбарцумян, физик В. Гинзбург, члены-корреспонденты Академии наук СССР астрофизик И. Шкловский, радиофизики В. Сифоров, В. Троицкий, лауреаты Нобелевской премии физик Ч. Таунс (США), биолог Ф. Крик (Англия), американские профессора физик Ф. Моррисон, астроном К. Саган. Ученые пришли к общему мнению, что наиболее целесообразно сосредоточить усилия на поисках цивилизаций, технический потенциал которых сравним с земным или превышает его.

Я специально выделил эти удивительные по смыслу слова, столь привычные, однако, на страницах научной фантастики. Как незаметно, как естественно, просто перетекает фантастика в реальность.

Порой фантастика переосмысливает привычные слова, придавая им иной, более углубленный смысл. Таким стало, например, слово "пришелец", то есть носитель иного разума.

Каким же видится нам этот иной разум иных миров? Злым или добрым? Непостижимым, как океан Соляриса, или антропоморфным, как в "Туманности Андромеды"? Невидимым духом, подстерегающим нас на дне марсианского колодца, или могучим электронным мозгом, сотворенным из мертвой материи?

Попробуем взглянуть на эту проблему глазами писателей-фантастов.

Превосходная новелла венгерского писателя Арпада Балажа "Встреча" рисует сравнительно редкую в научной фантастике ситуацию столкновения человека с неизмеримо более высоким интеллектом. Поединок капитана "Меркурия" с шарообразным существом из системы Эпсилон Эридана заранее обречен на неудачу. Это даже не поединок, а, скорее, короткий контакт, в результате которого получает информацию только одна сторона. В такой же односторонний контакт вступает микробиолог, поместивший на предметный столик микроскопа штамм бактерий, или физиолог, подключивший усыпленную обезьяну к энцефалографу. Ни того, ни другого не интересует в данный момент, как относятся к подобному способу общения испытуемые. Более того, микробиолог знает, что простейшие лишены не только интеллекта, но и нервной системы, а физиолог никогда не забывает о том, как далеко отстоит на древе эволюции гомо сапиенс от остальных приматов. Шарообразное существо тоже не особенно церемонится с пришельцами, мозг которых состоит лишь из 1010 клеток. Более того, оно вступает в этот столь унизительный для человека односторонний контакт лишь волей случая, так сказать, вынужденно.

Фантастика и наука последних лет приучили нас к мысли, что возможен разум, для которого мы, с нашими извечными проблемами, можем оказаться просто неинтересными. Член-корреспондент АН СССР И. С. Шкловский уверяет, что подобная ситуация вполне реальна. Но так ли это на самом деле? Абстрагируясь от того, унижает ли это нас или нет, мы можем разрешить вопрос с помощью единственно возможного в данном случае метода аналогии. У человека есть определенные основания считать, что он стоит неизмеримо выше пчел иди же муравьев. Однако это не мешает нам проявлять пристальный интерес к удивительным цивилизациям ульев и муравейников, обладающим своего рода коллективным, скажем так, подобием разума. Утратим ли мы этот интерес, когда узнаем о пчелах и муравьях все? Боюсь, что на этот вопрос трудно ответить определенно. Прежде всего потому, что вряд ли мы сможем узнать все хоть о чем-нибудь...

Возможно, высший интеллект потому и является высшим, что способен исчерпать любую сущность до конца. Тогда действительно мы не вызовем в нем никакого интереса. В крайнем случае этот непостижимый для нас разум проявит к нам сдержанное любопытство. Причем доброжелательное, ибо бесцельное зло - защита слабоумных. Подобный случай как раз и продемонстрировал нам Арпад Балаж. Его новеллу можно рассматривать в качестве антитезы знаменитого "Чудовища" Ван-Вогта, где носителем сверхинтеллекта выступает человек, силой мысли разоружающий злую волю галактического пришельца.

В том-то и состоит магическая притягательность фантастики, что она позволяет нам взглянуть на одно и то же явление с разных сторон.

В повести болгарского писателя Святослава Славчева "Голос, который тебя зовет" мы встречаем как будто злое начало инопланетного разума. По крайней мере, вначале создается именно такое впечатление: один герой повести сходит ума и погибает, другой только чудом спасается от подобной же участи. Внешний реквизит повествования довольно традиционен, можно даже сказать, банален. Условная пустыня с контрастным черно-желтым колером, заброшенная среди нее станция, которой управляет полуразумный робот, подчиняющийся трем азимовским законам. Даже то грозное, неведомое, что вторгается в жизнь космонавтов, появляется перед нами в знакомом обличий. После "Марсианских хроник" и "Соляриса" мы сравнительно легко переносим и фантомов, и зовущие голоса близких нам, но умерших людей. Не удивит нас также и то обстоятельство, что инопланетная жизнь, причем жизнь разумная, может предстать в обличий зеркально-черных кристаллов, неподвижных механически, но весьма активных в диапазоне электромагнитных полей.

Если бы автор хотел сообщить нам только это, то игра явно бы не стоила свеч. Наконец, такая попытка была бы просто-напросто отсечена "бритвой" Оккама. Идеи и образы научной фантастики, как известно, подвержены быстрой инфляции. Можно создавать фантастику ради самой фантастики, но подражать ей нельзя. Именно поэтому столь отчетливо и улавливаем мы на фоне традиционного фантастического набора очень не тривиальную мысль Славчева. Коротко ее можно сформулировать следующим образом: действия иного разума могут быть истолкованы нами как зльге, не будучи таковыми на самом деле.

Разве зла змея, ужалившая наступившего на нее человека? Или зол сам этот человек, всего лишь не заметивший свернувшуюся в траве змею? Просто они живут в разных плоскостях, которые случайно пересеклись роковым для обеих сторон образом. Исследователь на чужой безжизненной планете ничтоже сумняшеся отколол геологическим молотком красивую кристаллическую друзу. У неподвижного, но живого кристалла была только одна возможность сделать так, чтобы его оставили в покое. И он постарался ее реализовать. Совершенно чуждые плоскости случайно пересеклись, и каждая сторона реагировала по-своему.

Очень близко к этой же мысли подошел и Джей Вильямс (рассказ "Хищник"), хотя созданная им событийная ситуация отличается еще большей условностью, камерностью, переходящей местами в старомодные трафареты на тему о цветах-людоедах.

Но это тоже своего рода обманный трюк, который должен лишь острее обрисовать главную мысль. А она, как уже говорилось, сродни кардинальной идее Святослава Славчева - достаточно проста и не нуждается поэтому в аналогиях, тем более что сам Джей Вильяме нашел для нее вполне образное выражение:

"Знаете ли, внешность обманчива. Если человек, никогда не видавший собаки, увидит, как она прыгает на грудь своему хозяину, он может подумать, что она нападает на него. Сопоставив факты, я решил, что это существо живет в красных цветах и выслеживает меня, чтобы сделать своей добычей. Оказалось, что оно ходило за мной по пятам и кинулось только для того, чтобы спасти меня".

Вот еще одна, притом очень убедительная модель контакта человека с иным разумом. Или пусть даже не с разумом - жизнью. Земная по духу и сути, рожденная аналогией из окружающего нас мира, она тревожит воображение отраженным галактическим светом. Именно отраженным, потому что никому не дано знать, каким он будет, этот галактический свет, этот иной разум.

Вряд ли космический сапиенс будет похож на те бесчисленные модели и карикатуры, которые создали фантасты земли. Вряд ли поведение и эмоции иных биообъектов напомнят нам хотя бы одну из земных форм. Природа разнообразна, и нам не измерить ее возможности узкой меркой "заурядной" планеты. Но иных мерок мы не знаем, их у нас просто нет, а в центре фантастики - ибо фантастика прежде всего литература - изначально стоит человек. И в этом сила фантастического образа мысли, осознавшего присущие ему слабости.

Такое ясное понимание фантастических аналогий я почувствовал в произведении Джеймса Шмица "Сбалансированная экология".

Этот рассказ, действие которого развертывается, надо сказать, весьма лениво, на далекой планете Ураке, прежде всего рассказ о Земле. Алмазные деревья, чистильщики, пересмешники и обросшая зеленым мхом черепаха - это даже не театральный реквизит, а откровенная условность. Так в шекспировском театре "Глобус" декорации средневекового замка отлично заменяла надпись: "дворец". Автора волнует вполне земная и, к сожалению, очень непростая проблема, порожденная научно-технической революцией. На языке науки она называется сохранением среды обитания. Но есть для нее и более общее название - экология. Экология же сбалансированная - это пока для нас недостижимый идеал. Люди уже поняли, что химикалии, которыми травят вредителей сельского хозяйства, возвращаются по сложной живой цепи в их собственные кости. Они уже убедились, что уничтожение надоедливых комаров на осушаемых болотах отзывается гибелью птиц, биологическим взрывом распространяющих эпидемии грызунов, массовыми налетами всевозможных долгоносиков и плодожорок. Экология подобна буддистскому колесу кармы. Она вся из причин и следствий. Бездумно касаясь одного из ничтожнейших звеньев ее, мы необратимо изменяем всю карму, всю свою судьбу.

Речь в рассказе "Сбалансированная экология" идет не о том, жить или нет алмазным деревьям. Тем более что мы с трудом можем представить себе, что это такое. Видимо, автор мог подыскать образ более зримый, символ, обладающий большей убедительностью, если это только действительно нужно, ибо за чисто условными алмазными деревьями мерещатся иные картины: заболоченные гниющие реки с мертвой рыбой, изуродованные эрозией пашни, сухостойные леса, океанские берега, залитые нефтью, облепленные вязкой коричневой жидкостью птичьи перья... Мертвые перья мертвых птиц.

Один из крупнейших экологов поставил вопрос: "Что делать прежде, чем умрет природа?"

Писатель-фантаст дал вариант ответа: "Сбалансированная экология".

Шмиц с предельной ясностью расшифровывает идею рассказа: "Единственной защитой от человека был человек. И осознав это, узел ("старая замшелая черепаха по кличке Сэм". - Е. П.) принял решение. В мире, подвластном теперь человеку, он признал человека, включил его в экологию, и она перешла на новый, сбалансированный уровень".

Видимо, автор нарочито низводит свой инопланетный разум на самый примитивный уровень. И действительно, сама по себе идея сохранения среды обитания суперинтеллекта не требует.

Таким образом, лишь один Арпад Балаж показал нам некий образец сверхчеловеческого разума, умолчав, однако, о соматических, так сказать, подробностях. Материальная основа шарообразного существа, особенности его размножения, схема метаболизма - то есть все чисто биологические характеристики - остаются за кадром. И это понятно. Трудно, если вообще доступно представить себе принципиально иную жизнь. Можно, конечно, как это сделал Балаж, рассчитывать на читательское воображение или ограничиться крайне общей, ничего не говорящей характеристикой: кристалл, океан Соляриса, дух в колодце у Брэдбери, почему-то полюбившаяся многим фантастам мыслящая плесень, о которой упомянул впервые академик Колмогоров. Но читательское воображение не заполнит созданный писателем вакуум, а общая характеристика будет столь же общо и формально воспринята. Попытка же дать конкретную разработку тоже не сулит особых успехов. "Придуманное" инопланетное существо либо продолжит собой смешной список чудовищ, либо окажется полностью геоморфным, земным по природе и привычкам. Вот, по сути, все мыслимые варианты. Как мы знаем, в научной фантастике всем им была отдана надлежащая дань.

Земная фауна и флора на Ураке, земные они и на планете Джея Вильямса, где произрастают красные кровожадные цветы и бегают всевозможные звери, удивительно похожие на кроликов, крыс и собак.

Столь же геоморфна и фантастическая биология (повесть Джеймса Уайта "Космический госпиталь"). В этом госпитале, который обслуживают люди, собраны разумные существа самой разной биологической природы: гиганты и карлики, любители высоких и низких температур и давлений, пожиратели жестких рентгеновских лучей. Но не будем подменять пересказ содержания беглым перечислением. Обратимся лучше к привычной земной аналогии. Мы знаем, что жизнь вездесуща. Она есть и на дне Мариинской впадины, где давление океанской толщи 1100 атмосфер и куда не достигают лучи солнца. Она существует и в снегах Эвереста, в облаках, горячих источниках, во льдах вечной мерзлоты.

Мы знаем микробов, которые черпают необходимую для жизни энергию из радиоактивного распада, микробов, извлекающих рассеянные атомы различных металлов. Поставленные на фитотроне опыты показали, что семена тополя прорастают практически в любой газовой среде и при температурах -80°С, то есть в условиях Марса. Жизнь неодолима. Это совершенный плод долгой слепой эволюции, в ходе которой природа перепробовала все мыслимые и немыслимые варианты. Немыслимые либо были отвергнуты в самом начале великого эксперимента, либо вымерли, подобно динозаврам, мыслимые - остались. Об этом наглядно свидетельствует поразительное разнообразие живых видов, в основе которого, однако, лежит единый генетический механизм. Это подвижная, необъятная, но в то же время жесткая схема. Ее нельзя дополнить новыми видами даже в ходе эксперимента. Ийон Тихий Лема, например, поведал нам об удивительных инопланетных вариантах воспроизведения потомства. Но насколько бедны они в сравнении с изощренным набором Земли, где партеногенез или вегетация - лишь одни из многих возможностей реализации единого в своем химизме процесса воспроизводства белков и нуклеиновых кислот. И Лем, врач по образованию, это хорошо понимал. Лишь избранная им юмористическая форма спасала убогое воображение вселенского бродяги Ийона.

Любому пациенту космического госпиталя соответствует, таким образом, конкретный земной двойник. Быть может, даже и прототип, если только автора всерьез интересовали биологические проблемы. Даже крохотные существа, составляющие все вместе и команду и капитана космического корабля, имеют свой земной двойник в образе муравейника. Прямыми экспериментами было доказано, что один изолированный муравей быстро погибает, два - живут чуть дольше, три - еще дольше и т. д., но и любое, сколь угодно большое число особей разных специализаций не может существовать достаточно долго вне муравейника.

Столько внимания биологическим аналогам земли я уделил отнюдь не потому, что этого требует тематическая особенность "биологической" фантастики. Не собирался я и, как говорится, ставить лыко в строку своим зарубежным коллегам по фантастическому цеху. Слава богу, все уже давно договорились о том, что хотя наука и фантастика находятся в определенной связи, но наука - это наука, а фантастика - это литература.

Основная цель биологических аналогий состояла лишь в том, чтобы наглядно проиллюстрировать следующие положения:

1. Писатель-фантаст вряд ли может "изобрести" и, следовательно, строго логично описать принципиально иной вид жизни.

2. Он никогда (или очень редко) не ставит себе такой задачи.

3. Фантастическая биология нужна ему для тех же самых, чисто литературных целей, которые, как минимум, требуют от писателя-фантаста изобрести новый компонент мира или убрать из мира какой-либо реально существующий компонент.

Обратимся в этой связи к рассказу Лема "Правда", в котором польский фантаст сделал попытку "изобрести" действительно новый вариант жизни, несводимый к геоморфным аналогам. Как всякое исключение, рассказ этот особенно подходит для окончательного подтверждения правила. Тем более что исключительность лемовской "пиробиологии" лишь кажущаяся.

С чисто философских позиций идея эволюции, протекающей со скоростью плазменных процессов, не выглядит чересчур сногсшибательной. Вполне логично допустить, что эволюция сложных агрегаций, построенных из вырожденного ферми-газа, может протекать в доли секунды. Живые клетки существуют, как мы знаем, в привычных для нас временных отрезках. Естественно поэтому, что их развитие протекает в течение многих миллионов лет. Частицы же, участвующие в сильных, и особенно слабых, взаимодействиях, "живут" миллиардные доли секунды. Фантаст вправе предположить (литературное произведение судят лишь по законам, созданным самим писателем, а не, скажем, по принципам термоядерного синтеза или вообще "здравого" смысла), что и эволюция на основе таких частиц будет протекать соответственно быстрее. Это, собственно, и сделал Лем. Он создал как будто бы новую, принципиально отличную от земной, белковой, форму жизни. Но так ли это на самом деле? Почему ослепительная взрывообразная жизнь солнечной капли столь напоминает нам и митоз простейших клеток в окуляре микроскопа, и метаболизм каких-то там глубоководных существ? Почему венцом этой прерванной катастрофой эволюции стал гигантский червяк? И вообще, каким он мыслился, этот самый венец, физику, от лица которого ведется рассказ? В виде огненной саламандры средневековых магов и мистиков? В образе эдакого светозарного Люцифера? Или высшую форму плазменной эволюции он и в самом деле видит в том, что считает своей "правдой": в жизни космоса и его светил? В таком случае уместно будет вспомнить, как профессор Челленджер в рассказе Конан Дойла "Когда земля вскрикнула" тоже нашел свою правду - доказал, что Земля и другие планеты - живые существа. Так от нетривиальной посылки Станислав Лем приходит к совершенно традиционным для научной фантастики решениям.

Иначе и быть не может. У научной фантастики своя, причем весьма конкретная, специфика. Вне ее нет, собственно, и научной фантастики, как нет реки вне берегов. Когда исчезают берега и разливается широкая, подобная морю, вода, размываются и жанровые ограничения. В такой полой воде одинаково тонет все то, что мы зовем сказкой, мифом и просто игрой фантазии.

В центре научно-фантастического произведения всегда стоит человек, причем человек-современник со всем комплексом волнующих его проблем. Научность же фантастики проявляется прежде всего в том, что она всегда находится на уровне свершений сегодняшнего дня. Фантастика очеловечивает и саму науку, и отдельные ее достижения.

Ныне революционная роль как в системе знаний, так и в системе материального производства переходит от точных наук к биологии. Фантастика, как чуткий барометр, первой уловила и это.

Мы всегда слышим эхо науки в раковине искусства. В смутном шуме и рокоте нам не дано распознать отдельные слова, ибо наука говорит языком математики, но радость, тревогу и ожидание мы ощущаем в полной мере...

Орфей под зеленым солнцем - вот извечный герой фантастики. Проще говоря, герой ее - человек.



Русская фантастика > ФЭНДОМ > Фантастика >
Книги | Фантасты | Статьи | Библиография | Теория | Живопись | Юмор | Фэнзины | Филателия
Русская фантастика > ФЭНДОМ >
Фантастика | Конвенты | Клубы | Фотографии | ФИДО | Интервью | Новости
Оставьте Ваши замечания, предложения, мнения!
© Фэндом.ru, Гл. редактор Юрий Зубакин 2001-2018
© Русская фантастика, Гл. редактор Дмитрий Ватолин 2001
© Дизайн Владимир Савватеев 2001
© Верстка Алексей Жабин 2001