ВТОРОЙ ДЕНЬ СПАСЕНИЯ

Сценарист Вячеслав Рыбаков получил всеобщее признание и Государственную премию РСФСР за сценарий "Писем мертвого человека" (1986, совместно с Б. Стругацким и К. Лопушанским, постановщиком фильма). Фантаст Рыбаков издал две книги прозы - странную, непересказуемую фантастику.

Он же выступил с повестью "Не успеть", которая точно предсказала события ближайших лет.

Антисоветчик Рыбаков в 1980 году по любезной просьбе КГБ отвез туда все четыре экземпляра своей повести "Доверие", но и там разрушил стереотип, не оказавшись антисоветчиком.

- Что-то ваше мышление больно катастрофично: то вымирание целого города, то обреченность на вымирание, то другой глобальный ужас...

- Видите ли, человек как-то искреннее, когда он страдает, чем когда улыбается. И по натуре я склонен к некоторой, что ли, катастрофичности сознания: мы кто? - мухи. Песчинки. В любой момент даже на благополучнейшего из нас может обрушиться кошмар. Это восприятие мира идет у меня от одного эпизода еще из детства: гусю на моих глазах отрубили голову, и я видел, как он в пыли бьет крыльями. Хочет улететь отсюда, где так жутко, а головы нет.

Этот случай - не сочтите за высокопарность - пример тщетности желаний. Это трагедия жизни, которая при любом строе, та же. Шире штанов не зашагаешь.

- Но сегодняшняя литература и так избыточно мрачна...

- Это мрачность фельетонная. Спекулятивная чернуха, которая мне неприятна до крайности.

Видите, как вышло: литература сегодня ждет. У меня новая статья так и называется: "Зеркало в ожидании". Ловим случайные отражения, вместо целого - туман. Долгое время у вымороченной литературы был вымороченный, но реальный объект изображения. Сегодня все сдвинулось, поехало - мы не знаем, где мы, при каком строе, в какое время живем. Пока это не прояснится, ждать не только оптимизма, но даже элементарно честной литературы трудно.

- Можно отражаться самому... Можно писать о счастливом человеке...

- Отражаться самому нельзя до бесконечности. Это литература, неспособная исчерпать реальность. А описывать сегодня обеспеченных и благополучных людей - это то же, что устраивать конкурс "Мисс Пайка" в блокадном Ленинграде.

- Ну вы и язва!

- Спасибо. Но не обольщайтесь: это от боли.

Фантаст на самом деле - любой писатель. "Война и мир" - тоже фантастика. Фантастикой можно назвать любой вымысел, он нужен по очень простой причине: рассказывая о чем-то реально бывшем, вы неизменно снижаете эффект. Чтобы вызвать те же чувства, которые вы, живой, настоящий, испытывали, нужно в два-три раза усилить пресс обстоятельств, смоделировать что-то экстремальное.

- Как писать интересно?

- Сейчас - никак. Я не могу назвать никакой писчебумажной продукции, вызывающей больший интерес, чем талоны. Но в принципе... я открываю книгу своего друга и читаю первую фразу: "Полковник был мертв". После этого оторваться уже трудно. Уважаю.

- У вас этого нет, но все равно занимательно. Скажем, в начале романа "Очаг на башне" идет такая любовь, что нетерпеливо ожидаешь совокупления...

- Будет, и не одно.

- Но если серьезно: какая фабула из всех фантастических наиболее продуктивна?

- Мне кажется, это столкновение двух цивилизаций, двух разумов. Пока такая модель наилучшим образом работает уже лет сто. "Солярис". "Улитка на склоне". "Гадкие лебеди". Впрочем, последние две вещи не совсем то: это, как правило, вторжение будущего в настоящее. У него своя мораль, нам ее не понять. Будущее вообще беспощадно по отношению к прошлому. Впрочем, как и прошлое - к будущему: что мы делаем с миром, в котором будут жить наши дети, - страшно подумать!

Знаете, в чем ужас? Похоже, никакой прогресс не обходится без насилия. Мне страшно это признать, но это так. И осуществляют это насилие чаще всего не жрицы партеногенеза, а партайгеноссе.

- Будущее, согласен, беспощадно, но сейчас, когда мы своими силами пытаемся как-то выбраться из болота и с коронацией Ельцина наступило некое успокоение, просвет...

- И можно ожидать переименования Ленинградского ордена Ленина метрополитена имени Ленина в Санкт-Петербургский ордена Святого Петра метрополитен имени Петра Великого...

- Господи, Вячеслав, да неужели и тут вы недовольны?

- Нет, поймите, это не сознательное зачернение всего... но вот представьте: окраины отделяются от России под знаменами национальных, националистических идеологий. Центр, просто чтобы от них отличаться и сохранить себя, должен будет что-то этому противопоставить. Это может быть опять-таки только национальная идея, на которую, мне кажется, при любом правительстве Россия обречена.

- Кстати, к внезапной религизации всей страны вы, вероятно, тоже относитесь без восторга?

- К спекуляции на этом - да, ибо всеобщего спасения даже религия нам не дает. Бог - это помощь людей друг другу. Я и пишу - как письма к близким людям. На другого читателя я не рассчитываю: это подарок судьбы.

- Тема Стругацких - постоянное ощущение высших сил, управляющих судьбой каждого на Земле. Вы над собой такого наблюдения, запрограммированности не ощущаете?

- Грешен, я не верю в запрограммированность судьбы. Все-таки, если не говорить о таких фатальных случаях, как врожденная болезнь или слабоумие, человек себе в достаточной степени хозяин. Чувствовать себя крысой в лабиринтике для меня унизительно. Вообще я не могу исключить даже существование НЛО, но либо нам непонятна логика "гостей", либо они ведут себя совершенно по-идиотски: пролететь тысячи световых лет, чтобы так действовать на планете... "засвечиваться" где попало... вступать с кем придется в контакты... Нет, я предпочитаю не списывать своих проблем ни на НЛО, ни на тех Сокровенных, которые у меня всеми правят в рассказе "Свое оружие".

- Кстати, вы и книжку так назвали - вам этот рассказ особенно мил?

- Нет, книжку я хотел назвать по другому рассказу - "Носитель культуры", но представил обложку: "Вячеслав Рыбаков, носитель культуры" - и отказался. Зато когда у меня напечатали повесть "Достоин свободы", я на даримых экземплярах не ставил даже подписи - только тире между фамилией и названием.

- В "Своем оружии" у вас герой боится, что его гуманизм расценят как слабость. Может, в сегодняшнем мире оно так и есть? Гибнет ваш герой в "Не успеть", не умея зубами выхватывать продукты и талоны, подвергается опасности любой ваш любимый персонаж...

- У меня есть такая теория: определенная часть людей генетически, помимо их воли, предназначена брать на себя страдание мира. Ведь вести за собой проще, чем принимать на себя. И тема моя сквозная - хороший человек в нечеловеческих обстоятельствах. Но я не буду столь категоричен: он может и выжить - это уж как ему повезет. Другое дело, что сломать себя, заставить себя бить кого-то по морде, вырывать зубами, как вы говорите, для такого героя - самоубийство. Он должен оставаться самим собой. И потом, умирать, что называется, вовсе не обязательно: герой "Не успеть" совсем не умирает, он улетает. А что с ним происходит? Лучше недоговорить, чем переговорить.

- Вы радуетесь, когда сбываются ваши прогнозы?

- Слава Богу, они пока не сбывались. Разве что несколько лет назад в "Не успеть" я, что называется, нашаманил: там, если помните, стоит тысячная очередь за хлебом, и все с портативными приемничками - слушают речь Черниченко на ...надцатом съезде народных депутатов, а он громит аппарат: "Почему никто не работает? Потому что все стоят в очередях!" А рядом бьют прибалтов, укравших пачку вафель; прибалты отбиваются с криком "Русское пыдло!". Всего этого нельзя было не увидеть заранее. В обществе сложилась ситуация, когда все друг друга держат. Динамическое равновесие. Консерваторы и демократы - и даже демократы одни и другие. Спорят, как у нас в ресторане Союза писателей подпившие литераторы: "Мой роман лучше!" - "Нет, мой!" Так и тут: "Моя демократия демократичнее!" Мне противно механическое объединение народов, но коль скоро национальное объединение - очевидная мировая тенденция, то мне неприятен и внезапный бум национального самосознания, а уж Гамсахурдиа и вовсе вызывает у меня серьезные опасения. Это только один клубок, а их множество. Государство вынужденно застывает. Когда оно не развивается - оно деградирует, потому что застывшее равновесие возможно в идеальной системе, а реальная должна либо ехать вперед, либо откатываться назад.

- Технологический вопрос. Как напугать читателя? Какого сюжетного поворота, какой фантастической склизкой твари он больше всего боится?

- Опять-таки в наше время трудно его напугать. Я боялся в детстве единственной книги - "Далекой Радуги" Стругацких. Но вот, знаете, теперь, перечитывая "Радугу", я вижу в ней не ужас, а просветление. Помните: идет неуправляемая Волна, все сметает. Детей, слава Богу, эвакуировали, остались взрослые, и они, обреченные, сидят на морском берегу, кто-то с песней уплывает в море, кто-то играет на рояле - "Далекая Радуга", соч. последнее, неоконч.". Это гениально. Как бы все уже решено, надежды никакой, и можно умиротвориться, успокоиться. Со мной произошло нечто подобное: когда я лишился всякого рода надежд на социальное чудо, на то, что наше поколение еще увидит нормальную жизнь, я как-то успокоился. Когда у меня остается все меньше иллюзий насчет воспитательной миссии литературы - я пишу с большим, каким-то отчаянным удовольствием. Когда я перестал ждать от людей чего-то особенно хорошего - я стал больше и уравновешеннее их любить. И в нашем конце света есть умиротворение.

...Те, кто смотрел "Письма мертвого человека", помнят и последний кадр: по чудовищной ядерной зиме, падая и оскользаясь, Бог весть куда бредут дети в защитных балахонах. "Ибо пока человек в пути, есть у него надежда"... Горло и сейчас перехватывает.

Но будет и второй день этого пути - второй день спасения - с тем же пейзажем катастрофы вокруг, с той же надеждой, с той же безнадежностью. Рыбаков - писатель второго дня. Он учит не останавливаться и жить там, где жить, казалось бы, невозможно. Все ждали немедленного избавления в первый день. Этого не случилось. Будет еще много дней спасения.

Ничего. Это лучше, чем дни затмения.

Дмитрий Быков.
Фото Сергея Подгоркова.