История Фэндома
Русская Фантастика История Фэндома История Фэндома

Дмитрий Биленкин

МИР ПИСАТЕЛЯ-ФАНТАСТА

СТАТЬИ О ФАНТАСТИКЕ

© Д. Биленкин, 1973

/ Рис. Р. Авотина // Юный техник.- 1973.- 8.- С. 36-41; 9.- С. 28-31.

Пер. в эл. вид А. Лапудев, 2002

"По степи мчались всадники..."

Неизвестно, что это за всадники и какая степь. Все равно при чтении возникает образ, даже если вы никогда не бывали в степи и близко не подходили к лошади.

"По равнине Метановой планеты мчались озерки..."

Можете вы представить по этой фразе равнину чужой планеты и неведомых озерков? Вряд ли...

Писатель-нефантаст повествует о том, что ему знакомо, что он наблюдал и знает. А герои фантаста действуют в рубке звездолета, которого нет даже в эскизах. Они высаживаются на планету, где все не так, как на Земле. Пользуются знаниями и инструментами будущего.

Меж тем существует такой литературный секрет. Если писатель не видит изображаемого, то этого не увидит и читатель. Если он не слышит своих героев, то речь их оказывается похожей, как шарикоподшипники. Это правило касается не только фантастики.

А теперь небольшая загадка.

"Да, друзья, нас ждут другие миры и галактики! Придет время, когда человечество изучит не только околосолнечное пространство, но и множество неизвестных и, несомненно, прекрасных планет нашей Галактики. И если когда-нибудь люди встретятся в просторах вселенной с разумными существами, они будут представлять единую дружную семью - земное человечество".

В этом отрывке я позволил себе соединить речь двух героев из двух книг разных авторов. И это не проходные фразы - ими авторы завершают свои произведения. Можете вы различить речь персонажей? Или хотя бы найти место стыка?

Книги эти, как и их авторы, благополучно забыты. Надо ли объяснять почему?

На чужую планету, однако, пока не слетаешь, с инопланетянами фантасту тоже встретиться не доводилось, да и с людьми будущего по понятным причинам он незнаком. Помогает писателю все это изображать воображение.

Что ж, попробуйте вообразить ну хотя бы существо, которого еще никто не выдумал. Смею вас уверить, что это, наверное, труднее, чем сделать изобретение. Трудней, потому что новые изобретения ежегодно появляются тысячами, а вот "тысячу ни на что не похожих существ" не удается вообразить и за сотню лет. Я не преувеличиваю. Подобный эксперимент был поставлен психологами. Результат? Воображение испытуемых не пошло дальше банального гибрида лягушки с птеродактилем.

Один известный советский ученый, выступая недавно в печати, заявил, что воображение для ученого даже важней, чем знания. Это не единичное мнение, и в нем немалый смысл. Посудите сами: архитектор, прежде чем составить проект здания, сначала должен его себе представить. А конструктор - машину? И вряд ли случайно возник рассказ об одном великом математике, который, узнав, что его ученик бросил математику ради поэзии, заметил: "Он правильно поступил. Для математика у него слишком бедное воображение".

Как всякая яркая способность, мощное воображение - это талант. И, как всякий талант, оно поддается развитию. Только нет в этом нелегком деле тренеров, специальных школ и учебников.

"Пусть трудно, - скажут некоторые из вас. - Зато если фантаст описывает выдуманный им мир, то никто и не может сверить, "так или не так" он изобразил его".

С действительностью, однако, такое мнение не имеет ничего общего хотя бы потому, что воображение, конечно, важное, но далеко не единственно необходимое фантасту качество.

Да и само воображение отнюдь не легкокрылый гений, по зову фантаста сходящий на письменный стол, чтобы мановением палочки создать блещущие красками миры времен и галактик. Ничего подобного! Воображение - это трудяга, который ради двух-трех строчек описания неземного должен стоптать немало земных сапог.

Ибо никакая фантазия не может из ничего создать что-то! Искусство фантазии заключается в умении так переплавить жизненный материал, чтобы вышла убедительная картина чужой диковинной жизни. Но для этого такой материал должен быть!

Опыт других фантастов для меня в этом смысле закрыт, поэтому я вынужден обратиться к собственному.

Мне повезло: я немало путешествовал. Случалось наблюдать фантастические картины, черное солнце например. В другой раз (дело было в пустыне) я набрел на крохотное прозрачное озерко. Берег окаймляла ослепительно белая полоса соли. И сквозь эту режущую глаз белизну пробивались карминно-красные иголки травы! Добавьте к этому затаенную тишину пустыни, высокое небо, в котором застыл пристальный, как око, палящий диск солнца. Я почувствовал себя на другой планете.

Озеро в пустыне с карминно-красной травой я без особых изменений перенес в рассказ, где действие разворачивалось на другой планете. Никто не заподозрил, что это земной пейзаж!

Это, понятно, еще не переплавка жизненного материала. Такой ход оказался возможным и уместным только потому, что по замыслу планета и должна была походить на Землю. В любом ином случае потребовалась бы подлинная переплавка. Но не будь путешествий, мне бы пришлось куда трудней "на других планетах".

Впрочем, поездки отнюдь не единственный путь накопления "земно-фантастического материала". Чего только нельзя увидеть в обыкновенной траве! А шлиф горной породы, рассматриваемый под поляризационным микроскопом, даст впечатление поистине неземных переливов и красок. При обязательном условии: взгляд должен быть избирательным.

Что это значит?

Мы никогда не смотрим на мир "просто так". Допустим, одним и тем же пейзажем любуются художник, ботаник, метеоролог и человек без определенного интереса в жизни. Все видят одно и то же, но разное. Художник впоследствии расскажет о цветовой гармонии пейзажа нечто такое, что будет откровением для его спутников. А в описании характера растительности верх возьмет ботаник. Зато метеоролог расскажет об облаках в небе то, на что не обратили внимания все остальные. И лишь человек без своего особого интереса скажет: "Красивый был пейзаж..."

Какой же избирательностью обладает глаз фантаста?

Однажды в тумане и сумраке я принял придорожный куст за человека. Ошибка нередкая. Непроизвольно для себя я, однако, стал приглядываться к клубящимся формам тумана. Чего там только не оказалось!

Эти наблюдения легли на дно памяти. Прошло несколько лет, и, не вспомню уж по какой причине, я задумался вот над чем. Самый главный инструмент человеческого восприятия - зрение - порой обманывает. В самых обычных условиях глаз видит не то, что есть на самом деле, а то, чего в действительности нет. И это в земной действительности, к точному восприятию которой глаз приспособлен всем ходом биологической эволюции! Чего же можно ожидать на другой планете, где совершенно иные условия среды, к которым зрение не приспособлено?

В результате я написал повесть "Десант на Меркурий", где попытался изобразить мир, в котором зрение роковым образом подводит человека. Оказалось, что я затронул важную тему: на повесть стали ссылаться специалисты.

А началось с наблюдения за клубящимся туманом. Это была та затравка, вокруг которой стало кристаллизоваться все остальное.

Что же именно?

Классик фантастики Уэллс получил прекрасную естественнонаучную подготовку, в молодости даже написал талантливый учебник по биологии. Жюль Верн такой подготовки не имел. "Почему-то все думают, что я ученый человек, но здесь ошибка, - заявил он в начале литературной деятельности устами одного своего героя. - ...Повторяю, я ничего не знаю, я невежда, но теперь я действительно имею случай пополнить мое образование, и я начну с изучения медицины, истории, ботаники, минералогии, географии, философии, химии, механики и гидрографии..."

Все это - и многое другое - Жюль Верн действительно изучил, хотя и раньше он вовсе не был невеждой. Его книги содержат энциклопедический объем сведений! Идет речь о сталеплавлении - он дает точное и подробное описание металлургического производства. Герои направляются к центру Земли, - будьте уверены, он не собьется в описании земных слоев и изложении современных (для того времени) теорий геологической истории земного шара. Жюль Верн, однако, преследовал и такую цель - дать читателю как можно больше достоверных научных знаний. Фантастика в целом такой задачи перед собой не ставит (нет смысла подменять научно-популярную литературу). Тогда, быть может, знания нужны фантасту лишь затем, чтобы не допустить явных ляпсусов?

В романе Уэллса "Борьба миров" на Землю обрушиваются марсиане, чья техника неизмеримо обогнала земную. Здесь писатель мог избрать легкий путь. Он мог сказать, что "техника марсиан неизмеримо превосходит земную", и этим ограничиться. В конце концов, достаточно таинственного Теплового луча, который в мгновение ока испепеляет пушки, чтобы слова писателя получили зримое подтверждение.

Уэллс поступил иначе. Он не стал объяснять, как возникает Тепловой луч, но описал работу Многоруких марсианских машин, мало того, объяснил принцип их действия, совершенно несхожий с принципом действия земных механизмов. Да так, что десятилетия спустя выяснилось: этот принцип настолько выгоден, что, возможно, станет ведущим а технике будущего!

Почему Уэллс поступил именно так? Если бы он "все объяснил", то пропал бы эффект могучей таинственности марсиан.

Но совсем ничего не раскрыть - тоже плохо. Неубедительно, если читатель всему должен верить на слово. Это подрывает достоверность романа. Лучше приподнять самый краешек завесы. Но как это сделать? Ничего похожего на земную технику дать нельзя - получится плоско, банально: вот так марсиане - притащили большой-большой паровоз... Поверхностно, туманно описать нечто чудовищное, сверкающее металлом странных конструкций? Но это все равно что заставить среди людей действовать "ужасный" манекен.

Как Уэллс решил эту трудную задачу, мы знаем. Но он никогда не добился бы нужного эффекта, если бы не обладал солидными познаниями в биологии. Ведь принцип, который он "открыл" и который придал марсианским машинам столь жизненную убедительность, - это принцип механохимического преобразования энергии, принцип работы мышц!

А ведь Уэллс решал частную, побочную художественную задачу, которая еще не предопределяла жизнеспособность романа. Но мастер потому и мастер, что для него нет мелочей. Совсем недавно появились видеомагнитофонные аппараты - "домашнее кино". Ученый, рассказавший о них в популярной статье, отметил, что самое лучшее наглядное описание этой новинки он обнаружил... в романе Уэллса "Когда спящий проснется".

Ни Жюль Верн, ни Уэллс изобретателями, равно как и учеными, не были. Перед ними стояли чисто художественные задачи. Но решить их наилучшим образом они подчас не могли иначе, как делая "открытия" и "изобретения".

Это лишь одна грань проблемы осведомленности фантаста в науке.

В популярных статьях модно приводить примеры того, где и как фантасты ошибаются. Спора нет, фантасты, как и прочие люди, ошибаются (ошибки встречаются и у педантичного Жюля Верна). Но известно ли вам, что мастера фантастики сплошь и рядом ошибаются намеренно?

Жюль Верн, судя по всему, понимал, что отправить людей на Луну выстрелом из пушки нельзя. Уэллс - тот безусловно знал, что человек-невидимка невозможен. И все-таки они "нарушили"...

Вот для чего. Обычный в фантастике прием. Повествование отталкивается от известных фактов, незаметно соскальзывает в плоскость строго логических допущений, затем неуловимый поворот мысли - и мы уже в стране фантастики.

На этом построены почти все романы Уэллса и романы многих других мастеров. В этих случаях без "нарушений" нет и не может быть фантастики. Но если переход совершен грубо, если читатель ясно видит "стык", то серьезно поверить в созданный таким способом фантастический мир невозможно. Это все равно как если бы на экране кино стало заметно, что танк фанерный.

Попробуйте, однако, в "Человеке-невидимке" Уэллса найти это место "стыка", попробуйте опровергнуть научно-художественную логику писателя, попробуйте найти доказательства, что человек-невидимка не может существовать! Такая операция доступна немногим специалистам. Уэллс сам находился на их уровне, оттого это так трудно.

Всякое искусство условно. Мы понимаем, что на сцене театра небо за окном - раскрашенные декорации, и цветущие вишни тоже. Мы принимаем эту условность как должное. Но не дай бог декорации выпятиться и покоситься! Магия искусства сразу окажется нарушенной.

В науке нельзя "нарушать", в фантастике можно и должно. Только умеючи... Тут, кстати, случаются любопытные вещи. Поколения научных комментаторов А. Толстого снисходительно поясняли, что гиперболоид физически невозможен. А когда появился лазер, то и ученые его немедленно сравнили с "гиперболоидом инженера Гарина...". Мимоходом заметим, что при написании романа А. Толстой консультировался с крупнейшими учеными и знал, где он идет в ногу с современной ему наукой, а где "нарушает".

Но ведь существует и просто фантастика. Сказочная и тому подобная фантастика, где нет приема "перехода", где вроде бы и вообще нет никакой науки. Или, скажем, так: фантаст сразу изображает вымышленный мир. Берет и выдумывает иную цивилизацию, где он волен распоряжаться как хочет. Нужен ли ему здесь научный багаж?

Как справедливо заметил один ученый: "Мы живем в мире, границы которого определены возможностями наших органов чувств, и на протяжении столетий мы полагали, что этот наш мир - единственный". С некоторых пор наука показала нам, что наш зримый, осязаемый, слышимый, такой привычный нам мир - это, в сущности, мир слепого. За его пределами лежат атомные микромиры, миры Других органов чувств (скажем, электромагнитный), наконец, миры далеких галактик, таинственных квазаров и пульсаров. То, что мы узнали, поражает нас своей фантастической несхожестью со всем, к чему мы привыкли в "нашем мире". Если фантаст всего этого не учитывает, не знает, то он рискует выдумать сказочный мир, который окажется куда менее фантастичным, чем реальные, открытые наукой миры. Наоборот, сами эти миры дают великолепную пищу для самых удивительных фантазий. Если, конечно, писатель знает их не понаслышке...

Представления о мире быстро стареют.

Вспомним хотя бы "Борьбу миров" Уэллса. Теперь ясно, что нет на Марсе никаких марсиан. А роман читают и перечитывают. Почему бы это?

Отвлечемся на время от романа.

С бурным развитием науки и техники, в эпоху быстрых социально-экономических перемен будущее стало активно вторгаться в повседневность. Возникли проблемы и ситуации, каких не было раньше: человек во взаимодействии с космосом; сохранение среды обитания, ответственность науки за последствия открытий. И так далее. Жизнь, как никогда остро, выдвинула требование прогноза, моделирования возможных (и, казалось бы, невозможных) ситуаций. Могли ли искусство, литература, как и наука, не отозваться на это требование?

Извечные темы литературы: человек, его взаимоотношение с другими людьми, с обществом. Человек и общество остались в поле зрения фантастики, но круг ее тем все же несколько иной. Вернемся к "Борьбе миров".

Завязка романа: прилетели грозные марсиане и устроили первую бойню. На что, кроме самих марсиан, тут обращает внимание писатель? Вспомним, марсиане впервые применили страшный Тепловой луч. "Я стоял и смотрел, еще не вполне осознавая, что это смерть перебегает по толпе от одного к другому. Я только понял, что произошло нечто странное. Почти бесшумная и ослепительная вспышка, и человек падает ничком и лежит неподвижно... Эта огненная смерть, этот невидимый, неизбежный пылающий меч наносил мгновенные меткие удары. Я заметил, что он приближается ко мне по вспыхнувшему кустарнику, но был слишком поражен и ошеломлен, чтобы спасаться бегством..."

Тепловой луч перестал разить, бойня окончилась. "Все осталось таким же, как и было, если бы не этот пожар и ужас. Кучка черных точек с белым флагом была уничтожена, а вечерняя тишина осталась такой же невозмутимой. Тогда я вспомнил, что стою здесь, на темном пустыре, один, беспомощный и беззащитный. Точно что-то обрушилось на меня - страх.

С усилием я повернулся и побежал, спотыкаясь, через кустарник".

Дальше.

"Скоро я изнемог от волнения и быстрого бега, пошатнулся и упал около дороги, невдалеке от моста через канал, у газового завода. Я упал и лежал неподвижно.

Пролежал я так, должно быть, довольно долго.

Я приподнялся и сел, недоумевая. В течение минуты я не мог понять, как я сюда попал. Недавний ужас точно спал с меня, как одежда... Несколько минут назад передо мной были только неизмеримая ночь, пространство и природа, моя беспомощность и страх, и близость смерти. Теперь все сразу переменилось, и мое настроение было совсем другим. Переход этот совершился незаметно. Я снова стал самим собой, таким, каким я бывал каждый день, обыкновенным, скромным горожанином. Пустырь, мое бегство, летучее пламя казались мне теперь сном".

Затем:

"Вероятно, я не совсем нормален и чувствую не так, как все люди. Иногда я страдаю от странного чувства отчужденности от самого себя и окружающего мира. Я как-то извне наблюдаю за всем, откуда-то издалека, вне времени, вне пространства, вне житейской борьбы, вне ее трагедий. Это ощущение было очень сильно у меня в ту ночь. Все это было резким контрастом моему сну. Здесь такая безмятежность, а там, меньше чем за две мили, - стремительная летучая смерть. Газовый завод шумно работал, все электрические лампочки горели".

Немного проанализируем отрывки. Чем достигается их достоверность, почему нам интересны переживания героя, какую правду мы в них находим?

Обращаю внимание на крохотную деталь. Столбняк прошел, герой осознал, что он один, беззащитен, ему грозит ужасная смерть, на него навалился страх, и "с усилием я повернулся и побежал, спотыкаясь...".

С усилием! Казалось бы, писатель мог просто сказать, что человек повернулся и побежал. А он добавляет: "С усилием". Этим и характерна работа мастера, что одно-единственное, вроде бы необязательное слово заменяет у него целый абзац, а то и страницу. Какую? А вот какую. Во-первых, это слово зримо фиксирует переход человека из одного психологического состояния (оцепенение) в другое (паника). Во-вторых, оно добавляет неожиданный и очень важный нюанс: человеком уже владеет паника, а ему еще приходится от чего-то "с усилием" освобождаться.

Только ли от столбняка? Нет, ведь он уже осознал необходимость немедленного бегства. Какое еще наваждение ему приходится стряхивать?

Наваждение... любопытства. Да, да! Вспомним предшествующий отрывок: человек не осознает, что ему надо спасаться, мысль его выключена, чувства поражены, даже инстинкт самосохранения утерян. А он фиксирует происходящее! В чем дело? В том, что и у человека, и у животных в новой ситуации, помимо их воли, включается исследовательский инстинкт. Это именно инстинкт; тут срабатывает древнейший механизм приспособления. Надо понять, чтобы молниеносно выработать единственно верную тактику поведения. Нет тактики - шансы выжить катастрофически уменьшаются...

Настоящая литература - это айсберг. Слова только видимая его часть. Но читатель чувствует скрытое.

Однако страницей ниже Уэллс вводит вроде бы совсем необязательные детали. Герой "... упал около дороги, невдалеке от моста через канал, у газового завода". К чему такая точность в топографии места? Не все ли равно, где человек упал?

Далеко не все равно. Во-первых, стремительное действие, для которого противопоказаны подробные описания, завершилось: надо зафиксировать переход. Но главное не это. Марсиане действуют не вообще где-то на Земле; события развиваются в конкретной местности, хорошо знакомой герою. Здесь точное описание жизненных реалий подкрепляет реальность несуществующих марсиан, убеждает в достоверности вымысла.

А к чему последующие рассуждения о способности героя все видеть отстраненно, как бы вне времени и пространства? К тому, что всякий персонаж литературного, произведения несет в себе как общечеловеческие черты, так и сугубо индивидуальные. Если писатель проявляет в нем только общие черты, то человек остается "без лица и фигуры", и не воспринимается как реальная личность. А раз нет личности, нет и художественного образа...

Заметим тут, кстати, вот что. Все талантливые произведения уникальны. Невозможно спутать страницы Уэллса со страницами романов Жюль Верна, стиль Ефремова со стилем Стругацких. Дело не только в таланте. Стиль - это человек. Личность, неповторимая, непохожая на других. Для меня, хотя я этого не могу доказать, несомненно, что "отстраненность" видения героя была свойственна самому Уэллсу. Ведь это не столь уж распространенное качество! Уэллс открывает для нас очень интересную, редкую, индивидуальную черту человеческой психики. И как бы ни устарели атрибуты романа, такие художественные открытия не стареют, ибо каждое новое поколение читателей вновь и вновь набредает на них, тем самым обогащаясь пониманием себя и других.

Краешком глаза мы заглянули в писательскую лабораторию фантаста, коснулись осевой темы фантастики - человек и человечество перед лицом непредвиденного. Надеюсь, это даст вам, друзья, небольшое представление о характере, сложности и тонкости этой работы, в лучших образцах которой сплавляется талант художника, мышление ученого, сила воображения, богатство личности и обилие жизненных наблюдений.

Однако и все эти драгоценные качества не работают, если писатель не знает, что и ради чего он хочет сказать, если перед ним нет идейно значимой цели. Зачем писал тот же Уэллс? Передаю слово видному советскому писателю Льву Успенскому.

"Как передать всю силу воздействия, оказанного Уэллсом на мое формирование как человека; наверное, не одно мое?

... Он не объяснял нам мир - он приготовил нас к его невообразимости. Его Кейворы и Гриффины расчищали далеко впереди путь в наше сознание самым сумасшедшим гипотезам Планка и Бора, Дирака и Гейзенберга. Его Спящий уже в десятых годах заставил нас сделать выбор: за "людей в черном и синем" против Острога и его цветных карателей... Его элои и морлоки раскрыли нам бездну, зияющую в конце этого пути человечества, и доктор Моро предупредил о том, что будет происходить а отлично оборудованных медицинских "ревирах" Бухенвальда и Дахау.

Что спорить: о том же, во всеоружии точных данных науки об обществе, говорили нам иные, в сто раз более авторитетные учителя. Но они обращались прежде всего к нашему Разуму, а он приходил к нам как художник. Именно поэтому он и смог стать Вергилием для многих смущенных дантиков того огромного Ада, который назывался "началом двадцатого века".

Наши издатели стараются переводить лучшее, что есть в западной фантастике. Но эти образцы могут создать впечатление, что таков весь поток. Ничего подобного! Книжные прилавки от Норвегии до Таиланда завалены чтивом, неизменно развлекательным, но вовсе не безобидным. Иной раз поражаешься настрою этой волны, так сильна в ней апологетика бездуховности и безвыходности. Людям буквально кричат: "Человечество зашло в тупик, все безнадежно, бросай весла!" Кто, кроме самого же фантаста, способен этим образам антигуманной фантастики противопоставить другие? В духовных битвах века, от исхода которых так очевидно зависит наше будущее, его роль, пожалуй, как никогда, ответственна и значительна. Развитое воображение, знания, литературный навык, талант - все эти качества, необходимые, но недостаточные. Передовое мировоззрение, глубина ума, понимание законов общественного развития, владение материалистической диалектикой - без этого нет и не может быть советского писателя-фантаста. При отсутствии этих качеств он не состоится как художник и выразитель передовых идей.

    Дмитрий БИЛЕНКИН

Мой рисунок называется "Идёт он гордо по планете". Я посвящаю его работе советской самоходной лаборатории "Луноход-2" на поверхности Луны.

Михаил Туз, с. Шидловицы Хмельницкой обл.



Русская фантастика > ФЭНДОМ > Фантастика >
Книги | Фантасты | Статьи | Библиография | Теория | Живопись | Юмор | Фэнзины | Филателия
Русская фантастика > ФЭНДОМ >
Фантастика | Конвенты | Клубы | Фотографии | ФИДО | Интервью | Новости
Оставьте Ваши замечания, предложения, мнения!
© Фэндом.ru, Гл. редактор Юрий Зубакин 2001-2018
© Русская фантастика, Гл. редактор Дмитрий Ватолин 2001
© Дизайн Владимир Савватеев 2001
© Верстка Алексей Жабин 2001