История Фэндома
Русская Фантастика История Фэндома История Фэндома

Л. Будагова

О ПУТЕШЕСТВИЯХ МАТЕЯ БРОУЧЕКА И ТВОРЧЕСТВЕ СВАТОПЛУКА ЧЕХА

ФАНТАСТЫ И КНИГИ

© Л. Будагова, 1977

Чех С. Путешествия пана Броучека: Сатир. повести.- М.: Худож. лит., 1977.- С. 3-20.

Пер. в эл. вид Ю. Зубакин, 2002

1

На высоком берегу Влтавы, в одном из внутренних дворов пражского Града, стоит " с незапамятных времен массивный кафедральный собор. Его башни, устремленные в небо, как бы венчают панораму Градчан, которую часто можно видеть на изображении чешской столицы.

Рядом с собором приютился старинный кабачок "Викарка". Он до сих пор гостеприимно распахивает свои двери перед пражанами и туристами. Именно здесь, в двух шагах от его порога, и начинались удивительные путешествия пана Матея Броучека, героя повестей Сватоплука Чеха.

Мотив странствий, приключений - один из самых старых и распространенных в мировой литературе. Он звучал в рыцарском эпосе средневековья, авантюрных романах Возрождения, в произведениях Вальтера Скотта, Стивенсона, Жюля Верна... Некоторым героям тесно было на родной планете, и они устремлялись на Луну. Еще в XVII веке английский писатель Ф. Годвин отправил туда испанца Доминго Гонсалеса ("Человек да Луне", 1638); несколькими годами позже там "побывал" французский поэт Сирано де Бержерак, посвятивший этому событию трактат "Тот свет, или Государства и империи Луны" (1650).

Время вносило свои коррективы в подготовку и описание подобных путешествий. Если Гонсалеса доставила на Луну, стая птиц, а Сирано в надежде на солнечное притяжение обвешал себя склянками с росой, то литературные персонажи XIX века, как их реальные современники, изучают основы Гравитации и газодинамики, строят сложные аппараты, делятся с читателем техническими подробностями, чтобы, просветив его, убедить в достоверности своих фантастических экспедиций. Число лунных путешественников растет: уже не только ученые и изобретатели, герои Жюля Верна, но и простой роттердамский ремесленник из повести Эдгара По "Необыкновенные приключения некоего Ганса Пфалля" ["Ганса Пфааля" - Ю. З.] (1835) направляется на Луну. Сбежав туда от нищеты и долгов, он, по установившейся традиции, подробно объясняет устройство воздушного шара из старых газет, состав летучего газа, размеры гондолы и поведение в ней кошки с котятами.

Герой повестей Сватоплука Чеха - господин Броучек, в отличие от своих литературных собратьев, не снаряжал экспедиций, не производил сложных расчетов, не конструировал летательных машин. Его совсем не влекла романтика странствий и открытий.

Путь Броучека к далеким мирам и эпохам начинался прямо от порога пражского трактира.

Возвращаясь однажды ясной летней ночью из "Викарки", он почувствовал, что волны мощного лунного света отрывают его от земли и тянут куда-то вверх. Скоро он оказался в воронке лунного кратера.

В далекое прошлое, в Чехию XV века, он попал, провалившись при выходе из той же "Викарки" в подземный ход, соединявший не только пространства, но и времена.

Впрочем, скептики уверяли, что никаких путешествий не было, а все это пану Броучеку приснилось.

Создавая свои повести, Чех будто решил подшутить над неутихающей страстью читателей к фантастике и приключениям, которую весьма охотно удовлетворяла литература, и предложить свой, сугубо комический вариант  модных сюжетов.

Повесть о путешествии на Луну и замышлялась как литературная пародия. Опубликованная в 1886 году в журнале "Кветы" (под псевдонимом Б. Роусек), она призывала "не думать о Луне, а оставаться на твердой и надежной почве Земли".

Два года спустя повесть вышла отдельным изданием, отличаясь от журнального варианта, как отличается законченное художественное полотно от беглого карандашного наброска. А в 1889 году появилось "Новое эпохальное путешествие пана Броучека, на этот раз в XV столетие".

Сохранив все признаки литературной пародии, карикатурно воспроизведя коллизии разного рода приключенческих романов, Чех сатирически отразил многие стороны современной ему действительности.

Пан Броучек (а "броучек" по-чешски - "жучок") - это не просто антипод герою авантюрно-романтического склада. Он сам объект исследования. Луна и XV век - не только традиционно-экзотические атрибуты пародируемых жанров. Это тот контрастный фон, на котором рельефно выступили черты главного персонажа.

Блестяще обыграв комедийные ситуации, которые возникали при взаимодействии трезвомыслящего соотечественника с мечтательными лунянами и воинственными гуситами, автор извлекал из этого массу поводов для улыбок и серьезных раздумий. Отделив своего современника от толпы ему подобных, поместив в исключительные обстоятельства, он заставил его полностью выразить себя, обнаружить сущность. В примелькавшемся посетителе пражских кабачков Сватоплук Чех увидел определенный социальный тип, сформированный буржуазной средой, тип обывателя и приспособленца, глубоко равнодушного ко всему, что выходит за рамки его тихого, дремотного существования.

В обеих повестях Чеха мелькают иронические (в духе повествования) ссылки не только на авторов фантастики и приключении, не только на Жюля Верна и Эдгара По, но и на Рабле, Свифта, Сервантеса. Скромно отделяя себя от прославленных авторитетов ("не каждый может быть Сервантесом"), автор тем не менее как бы обозначает тот комедийно-сатирический пласт в искусстве, близость к которому ощущал и влияние которого испытывал.

Опираясь на традиции европейской сатиры, творчески используя ее некоторые приемы и навыки в качестве схем, в качестве внутренних, хорошо отлаженных композиционных построений, Чех создает произведения глубоко самобытные, оригинальные, где литературная эрудиция автора вступала во взаимодействие с его большим талантом, помогая выразить все богатство непосредственных наблюдений над жизнью. Созданная им "броучкиада" заняла прочное место среди любимых книг чешского читателя. Сам же он пришел к этому жанру путем непрямым и в своем роде примечательным.

2

Сватоплук Чех вошел в историю национальной литературы прежде всего как поэт. Родился он в 1846 году; его отец, по должности управляющий имением, был выходцем из крестьян. Настроенный весьма демократически, он участвовал в революции 1848 года, детей своих воспитывал в духе патриотизма, прививая им любовь к угнетенной родине, которая с 1620 года, после поражения чехов в битве у Белой Горы, стала одной из провинций империи Габсбургов.

Достаток в семье был скромный, Сватоплук вынужден был учиться в пражской гимназии на казенный счет и жить в церковном пансионе. Особыми привилегиями и покровительством наставников там пользовались те, кто собирался стать священнослужителем. Но Чех даже мысли об этом не допускал, настолько тяготила его монастырская атмосфера и настолько чужд был насаждавшийся в пансионе религиозный фанатизм. Мысли юноши были обращены не к богу, а к людям, жизни, поэзии, к Чехии, ее свободе. Уже в гимназии Чех сочинял стихи и собирался стать писателем, чтобы приносить пользу своему народу. Чешская литература, которая формировалась в эпоху национального возрождения, стала ареной борьбы угнетенной нации за свои права. "...Всех нас объединяло одно горячее желание: передать стихом и прозой волнения наших молодых чувств; быть писателями, представлялось нам избрать профессию не только самую благородную, но и самую полезную для народа", - вспоминал позднее Чех о настроениях своих сверстников.

Предпочтение Чех отдает поэзии. Она казалась наиболее совершенным видом литературы, достойным ее благородных задач. Все большие литературные авторитеты того времени, признанные властители дум: Челаковский, Коллар (а его особо почитали в семье будущего писателя), Маха, Эрбен, были поэтами. Стихи писали Немцова и Тыл. Популярностью пользовались гражданская поэзия Яна Неруды, лирические стихи Витезслава Галека - писателей, которые заметили Чеха и благословили его вступление в литературу. Иными словами, поэзия была флагманом национального искусства и Чех хотел быть на этом флагманском корабле.

Завершив образование в Карповом университете, Чех несколько лет занимается юридической практикой, а с конца 70-х годов, основав вместе с братом Владимиром и одним из университетских товарищей журнал "Квоты", полностью и до конца жизни (1908) посвящает себя литературному труду 1.

Уже с первых стихотворных публикаций Чех проявил себя художником ярко выраженного гражданского темперамента. Среди крупных чешских писателей XIX века, пожалуй, не было ни одного, кто не поддержал бы демократическую направленность национального искусства, не продолжил бы его "будительскую" традицию, кто не смотрел бы на свой талант как на общественное достояние. У Сватоплука Чеха эти качества выражены особенно отчетливо.

Он стремится познать жизнь своего народа во всем ее многообразии, осветить разные ступени иерархической лестницы буржуазного общества, проследить этапы истории, заглянуть в будущее.

Во взглядах Чеха много противоречивого. Туманны его представления о путях к справедливому мироустройству. Как Сын своего времени и своей среды он отдает дань либерально-реформистским иллюзиям, возлагает надежды на мирное разрешение общественных конфликтов. В духе поэтов колларовской эпохи, призывавших славян к единству, Чех считает, что залог грядущей свободы и прогресса - в преодолении внутренних распрей. Но как талантливый и чуткий художник не может не отражать те реальные процессы, которые все дальше уводили чешское общество от патриархальных иллюзий, от возрожденческого идеала всеобщего братства. Воспитанный в духе представлений о чешской нации как едином и неделимом целом, он постепенно начинает осознавать ее неоднородность, видеть не только национальное, но и классовое расслоение общества. Он показывает обострение социальных противоречий, протест угнетенных. Он страшится революционного насилия и в то же время жаждет народного взрыва, мятежа. Поэтому его лучшие произведения приобретают объективно революционный смысл. Многие - популярны в рабочей среде, публикуются в социал-демократических изданиях. В его творчестве есть мотивы и образы, навеянные событиями Парижской коммуны, есть отклики на борьбу славян против турецкого ига, на революцию 1905 года (неоконченная поэма "Степь", 1908).

В поэме "Лешетинский кузнец" (1888), запрещенной цензурой и не сразу увидевшей свет, Чех создает героический образ борца с тиранией:

    Ты не трус, кузнец! Когда б таких
    Было больше, чтоб объединиться,
    Гнев народа прыгнул бы как львица,
    Растерзал тиранов всех своих,
    И штыки б не защитили их!

      (Перевод М. Зенкевича)

Одним из первых в литературе XIX века Чех угадал в бесправном труженике "героя будущего" (одноименное стихотворение из сборника "Новые песни", 1888).

Голос писателя все чаще сливается с голосом угнетенных. От их имени он говорит в мятежной поэме "Песни раба",(1895), где, осуждая всяческое рабство, призывает разорвать ею цепи. Радикальные мотивы творчества Чеха достигают здесь своей кульминации. "Песни раба" - одно из самых сильных и смелых в чешской литературе предвестий активной, всенародной борьбы за свободу.

Как человека и художника Чеха привлекают героические стороны бытия. Он приветствует движение времени, движение истории, свежий ветер социальных бурь, ощущает их поэзию и красоту. Требует от своих сограждан четкой жизненной позиции, осуждает компромиссы:

    Сознаться ты обязан честно,
    Кто ты - союзник или враг.

      ("В первом ряду". Перевод Я. Галицкого)

Поэта привлекают характеры яркие, люди смелые, сильные, готовые к борьбе за общее благо, будь то вождь таборитов Ян Жижка, или Ян Рогач, один из последних героев гуситской революции, или современники Чеха - Лешетинский кузнец и безымянный бедняк, в сердце которого вызревает гнев против господ.

Пафос истории, патетика борьбы, сила чувств писателя, его мощный общественный темперамент ищут своего воплощения в поэтических жанрах. Чех свободно чувствует себя в эмоциональной стихии поэзии. Его поэтические произведения разнообразны по темам, жанрам, стилистике, интонациям. Открытая риторика сочетается в них с язвительной иронией. Очень часто, осуждая общественные пороки и недостатки, Чех прибегает к языку сатиры (поэмы "Гануман", 1884; "Домовой", 1899 и др.).

По общей направленности и принципам своего творчества, по глубине проникновения в жизнь и правдивому отражению социальных конфликтов Чех - писатель-реалист. Он творит в эпоху утверждения реализма в чешской литературе и стоит на уровне задач и возможностей своего времени. Но он не отказывается и от романтической образности.

В ряде стихов и поэм Чех приподнимается над мелочами и буднями жизни, пытаясь уловить какой-то ее общий закон, тенденцию, процесс, не дробя их на частные проявления. Чех мыслит крупно, масштабно, такими категориями, как народ, славянство, человечество. Грандиозности тем, экспрессивности чувств соответствует стиль его стихотворений, их высокий слог, словарь. "Вольность - дочь небес", "идеал", "герои", "божественный лик" - этот языковый пласт в наиболее частом обращении у поэта. Романтическую окраску имеют произведения, где поэт решал тему будущего, действуя в сфере прогнозов, догадок, предположений.

А рядом с этим высоким поэтическим искусством живет другой вид творчества: рождаются повести, рассказы, очерки, путевые заметки, фельетоны, воспоминания. Чаще всего он публикует их в журналах, нередко под псевдонимами. Не спешит выпускать отдельными книгами, раскрывать свое авторство. Верный пристрастию к искусству поэзии, рассматривает эту свою деятельность как вид литературной поденщины. Но в процессе ее он создает ряд произведений, выявивших его незаурядное мастерство прозаика ("Заложенная совесть", 1871; "Ястреб против Горлинки", 1876; "В отблеске гранатов", 1892; "Второе цветение", 1893 и т. д.). В них он пытливо исследует правы буржуазной среды, делает яркие зарисовки с натуры, откликается на актуальные проблемы дня. В прозе более последовательно проявились реалистические принципы его искусства. Обращаясь к прозаическим жанрам, Чех как бы спускался с высокого пьедестала в будни, в стихию разговорного языка, сокращая дистанцию между литературой и жизнью, между своим творчеством и будущими поколениями читателей. Иные поэтические творения Чеха сейчас трудно воспринимать из-за их пышного многословия и архаизмов. А его воспоминания, целый ряд очерков и рассказов, отличающиеся классической простотой и ясностью стиля, до сих пор звучат свежо и современно.

В русле этой "поденной" журнальной прозы, которая обеспечивала постоянные и живые контакты писателя с действительностью, оттачивала его перо рассказчика, сатирика и публициста - и возникали повести о Броучеке.

В них тоже, только иначе, чем в поэзии, находя своеобразное жанрово-стилистическое соответствие, проявлялся общественный темперамент писателя, его заинтересованность а социальном прогреве и непримиримость к силам, прогрессу препятствующим.

3

Пан Броучек вошел в творчество Чеха как "антигерой", как полная противоположность характерам, воспетым им в стихах и поэмах. Он стал средоточием ненавистных писателю черт - эгоизма, малодушия, беспринципности. Он стал выражением растущей антипатии " художника к классу собственников, к чешской буржуазии. С той же страстью, с какой был воспет Легретинский кузнец, восставший против угнетателей, Чех осудил пассивность чешских "броучеков", своим равнодушием потворствующих реакции. Независимо от младшего современника, великого писателя России, Чех обращался к теме "ужа и сокола", "жирных гагар и буревестника", которую вскоре со всей мощью своего таланта и прозорливостью поэта революции поставит Максим Горький.

В чешской литературе XIX века уже и ранее находили осуждение эгоизм, бюргерское самодовольство, равнодушие к судьбам народа. Мещански-обывательское отношение к жизни высмеивали Ф. Л. Челаковский и И. К. Тыл, Б. Немцова и К. Я. Рубеш, А. Ирасек и Я. Неруда, прибегая к едким сатирическим краскам. Они как бы прицеливались, примеривались к новому объекту чешской сатиры, который скоро займет свое место рядом с ее классическими персонажами - спесивыми аристократами, тупыми генералами, глупыми монархами, что издавна служили предметом издевательства народных острословов, а в 40-50-х годах XIX века были безжалостно высмеяны Карелом Гавличеком Боровским. Пройдет время, и Ярослав Гашек покажет абсурдность и гнилостность всей австрийской монархии с ее нелепым и пагубным духом милитаризма.

Но уже писатели первой половины XIX века, не теряя из виду исконных недругов чешского народа - поработителей, начинают все пристальнее приглядываться к внутренней реакции, к тому скрытому злу, которое являли собой отечественные мещане, мелкие буржуа. Надевая на себя благопристойные маски демократов и патриотов, они сковывали демократическое движение, тормозили прогресс изнутри.

Из современников Чеха ярче Других показал лицо мещанства Ян Неруда в "Малостранских повестях" (1878). Но малостранские обыватели рассеяны среди других персонажей, они возникают в общем потоке жизни городских кварталов, с естественностью и юмором воссозданной замечательным реалистом. Осуждая мещанство, Неруда сочувствует трудным судьбам маленьких людей. Сатирическое начало сплетается в его повестях с началом лирическим.

Сватоплук Чех вычленяет мещан из многоликой городской толпы. Он сосредоточивается на теме, исподволь вызревавшей в литературе, вносит много нового в ее разработку. Гораздо более четко, чем это удавалось другим, Чех показал социальные корни мещанства, определил его классовую сущность. В этом заслуга писателя и знамение эпохи. Обывательская психология, как бы не имевшая ранее "постоянной прописки", постепенно закрепляется за буржуазной средой. Основным ее носителем становится мелкий собственник.

Чешский буржуа претерпел к тому времени сложную эволюцию.

Воинственность и патриотический запал молодой национальной буржуазии, игравшей известную прогрессивную роль в период национального возрождения, в революции 1848 года, в движении 60-х годов, постепенно сходят на нет. Былая ее активность вырождается в бесплодную политическую игру буржуазных партий. С развитием капиталистических отношений, с поляризацией классовых интересов она изменяет демократическим идеалам, идет на компромиссы с венским правительством, довольствуясь незначительными уступками с его стороны. В преддверии революционных бурь, в условиях зреющего народного возмущения-все судорожнее цепляется за свое благополучие, страшится перемен.

    Мещане твои, Прага, превосходны!..
    Без знаков племенных различий
    Они от сусликов наследуют свои привычки,
    Где надо - по течению плывут,
    Где надо спину горбить - горбят,
    Где надо дерзость проявить - дерзят!
    Эй, буржуа! Тепло тебе, удобно и уютно,
    Ты пересчитываешь золото свое,
    Дрожишь над ним, как скряга, опасаясь
    Потопа социального
    Как светопреставленья...

Так писал младший современник Чеха, поэт Антонин Сова.

Растеряв свою прогрессивность, но и не успев с достаточной очевидностью проявить себя как откровенно реакционная сила (общественные условия для этого еще не сложились), чешская буржуазия в своей значительной части как бы останавливается на своеобразном социально-нравственном перепутье - "обмещанивается". И критика мещанства в литературе 80-90-х годов все чаще сливается с критикой буржуазии, а последняя осуждается прежде всего за ее мещанские качества. Полное понимание ее эксплуататорской сущности, ее прямой враждебности народу, утвердится в литературе позднее, с творчеством пролетарских писателей XX века.

Герой повестей Чеха - именно типичный чешский буржуа второй половины XIX века. "Это не тот капиталист-эксплуататор, который беспощадно продирается сквозь конкуренции и кризисы в погоне за прибылью; это и не та слабая жертва, которая гибнет в борьбе за существование... Это домовладелец, состояние которого выросло само собой, благодаря росту доходов от собственности. Его интересы и потребности легко удовлетворить, они примитивны, он никуда не стремится, ему нужны лишь спокойствие и порядок, чтобы никто не нарушал его тихую жизнь. Это тип внешне безобидный, который ничего не создает и не разрушает. Но на самом деле он тормоз любого прогресса, признак деградации целого класса. Сам по себе Броучек не опасен, как не опасен, к примеру, Обломов; но они опасны, когда им подобные составляют большинство или существенную часть нации" 2.

Одно из главных свойств характера Броучека - развитое чувство собственности. Психология собственника, твердо стоящего на земле, опираясь на нее фундаментом четырехэтажного дома, определяет его поведение и образ мыслей. Недвижимое имущество, которым он владеет, придает ему уверенность в себе, утверждает в своем превосходстве над окружающими.

Противоречие между претензией Броучека на значительность и его истинным ничтожеством (ведь он "жучок", не более того!), между уверенностью в своих неоспоримых достоинствах и отсутствием таковых - один из основных источников - комизма повестей. Это проявляется уже в их внешнем интонационном рисунке: сквозь подчеркнуто почтительное отношение автора к герою, которое определяет ведущую "официальную" интонацию произведения, все время проглядывает ирония в его адрес, а сквозь романтическую версию "путешествия" все время просвечивает версия "сна".

Сближая противоположности, мобилизуя естественные ресурсы комического, заложенные в подобных столкновениях, автор создает произведения многоплановые. В повести "Путешествие на Луну" Броучек - не только объект, но и средство критики. Его сугубо утилитарное отношение к действительности помогает оттенить и высмеять другую крайность, которую олицетворяет мир лунян - полный отрыв от жизни, устремленность к заоблачным сферам, бесплодную мечтательность и романтизм. Автор исходит из распространенных ассоциаций, которые обычно вызывает Луна - далекая, прекрасная, возвышенная, романтичная, и, изобретательно развивая эти ассоциации, превращает свою лунную фантазию в карикатуру на действительность, на ее вполне реальные стороны.

В повести можно увидеть насмешку и над пустыми фантазерами-мечтателями, столь же бесполезными для общества, сколь и эгоистичные мещане, и полемику с определенными тенденциями в искусстве, способными превратить его в пустоцвет. К концу века они заявляли о себе все решительнее, искали обоснований в концепциях и программах, давали жизнь эстетствующим направлениям. Не случайно высокопарные рассуждения лунян напоминают литературные манифеста, замешанные на философии идеализма и аристократическом презрении ко всему земному: "Знай, в беспредельной иерархии существ, обитающих в мировом пространстве, мы, луняне, стоим намного выше примитивных жителей Земли, гораздо ближе к величественному извечному Духу Вселенной".

Автор подчеркивает, как смешна и нелепа оторванность от жизни. Он в буквальном смысле отрывает подобных мечтателей от земли и водворяет их в заоблачные сферы, на Луну. Там лунные поэты, живописцы, музыканты и создают свои творения, в которых нет ничего, кроме набора громких слов, хаоса красок, какофонии звуков. Он показывает, как смехотворна всякая нарочитая красивость, воплощением которой стал этот противоестественный мир, где изъясняются на языке романтических шаблонов и признают лишь "возвышенное и духовное". В соответствии с этим на Луне вместо трактиров - читальни. И луняне в них точно так же упиваются поэтическими строфами, как пражане сливовицей, засиживаясь где-нибудь в "Викарке" или "У петуха" (во избежание пьяных скандалов власти запрещают выдавать стихи после полуночи). Из материальной пищи там признают только росу и ароматы цветов, а обиженным судьбой бедолагам, которым достаются одни объедки, приходится довольствоваться занюханными букетами полузасохших фиалок 3.

Однако весь этот утонченно-изысканный мир профессиональных романтиков постепенно раскрывается как хорошо замаскированный мир мещан с его расчетливостью, продажностью, эгоизмом.

Как оказалось, эти возвышенные существа Совсем не чужды низменных забот о собственном благе. Их самозабвенное служение "чистой красоте", о которой они твердят земному пришельцу, не так уж и самозабвенно. Все они мечтают о почестях и рангах, завидуют чужому успеху. Рекламируют свою духовную свободу, а на самом деле зависят от щедрот мецената.

Первая повесть, таким образом, в известной мере - и косвенное изложение эстетического кредо автора. Высмеивая оторванность от жизни, автор высказывался тем самым за искусство, тесно связанное с действительностью. Издеваясь над романтической выспренностью, убеждал в преимуществах реалистического отображения жизни, поддерживая нерудовскую линию в литературе, ту, к которой тяготела и его собственная проза.

В повести есть еще один активный герой - сам автор. По праву рассказчика он комментирует похождения Броучека, сопереживает ему, вступает в переговоры с читателем, плавно и естественно меняет объекты своих насмешек. Это вносит в произведение публицистическое начало, придает ему черты памфлета. Строя, к примеру, вместе с паном Броучеком планы освоения лунной территории, он иронизирует и над шовинистическими настроениями чешской буржуазии ("Мы сразу же станем величайшей нацией Европы и будем свысока смотреть на немцев, французов, русских - кто из них еще сможет похвастаться тем, что имеет на Луне своих собратьев..."), и над ее бесплодными культурно-политическими акциями, создающими видимость действия ("Мы наладили бы массовые посещения Луны, где могли бы устраивать манифестации и митинги, пировать и ораторствовать на банкетах, сколько душе угодно..."), и над венским правительством, которое радо бы вытеснить чешский народ куда-нибудь подальше, хотя бы на Луну ("думаю, что наши вожди в правительстве пошли бы нам навстречу, разрешив на Луне даже пользоваться кое-какими правами, хоть и записанными в конституции, но абсолютно неуместными на Земле...").

4

"Истинное путешествие на Луну" - это веселая и едкая смесь гротескного изображения явных пороков "мира подлунного" и просто, забавных моментов, которых тоже немало на Земле. Фантазия писателя опирается на конкретные наблюдения, имеет свои реальные земные истоки.

В этой повести господствует стихия веселого смеха.

В "Новом путешествии" смех приобретает горький оттенок. Портрет мещанина, ранее лишь намеченный, здесь достигает своей завершенности и остроты. Если сначала писатель просто подсмеивался над своим героем, то теперь обнажает всю вредоносность подобных "жучков" с круглым брюшком и недоразвитыми крыльями, с преобладающим надо всем инстинктом самосохранения и полной атрофией гражданских чувств.

Как будто сознавая, что реакционная суть мещанства особенно явно проявляет себя в периоды исторических потрясений, Чех отправляет своего героя не просто в пятнадцатое столетие. Броучек попадает туда в июльские дни 1420 года, в дни сражения гуситов с крестоносцами, осадившими Прагу.

Добропорядочный буржуа, безусловно считавший себя патриотом, очутившись в ситуации, когда решается судьба его соотечественников, больше всего хочет остаться в стороне от событий. Благоразумие эгоиста никогда не заставит его оказать сопротивление силе. Его страх и смятение достигают предела, когда он слышит, что на защиту Праги поднялись жители разных городов и деревень, от мала до велика. "Хуже ничего нельзя придумать. Я-то считал, что идет нормальная война, а вместо этого - революция!"

Броучек слабо разбирается в событиях чешской истории. Представления о движении гуситов у него самые смутные. В общем-то верно почувствовав в нем "революцию", ни хода, ни целей ее он не представляет. О Гусе он еще что-то слышал, потому что его любимое местечко в трактире "У петуха" прямо под портретом прославленного магистра, но за что святая церковь послала Гуса на костер - ему неведомо. Обиднее всего, что пан Броучек не помнит, чьей победой закончилась осада Праги в 1420 году, поэтому никак не может решить, на чью же сторону ему переметнуться. И в зависимости от обстоятельств, от хода разыгравшейся битвы, он выдает себя то за умеренного гусита-пражанина, то за радикального таборита, то за крестоносца. Его единственное желание - уцелеть в этой переделке.

Современным броучекам в повести противопоставлены пражане и табориты, Ян от Колокола, погибший в сражении, Ян Жижка, разгромивший Сигизмунда на Витковой горе. Их устами автор проповедует действенную любовь к своему народу, которая проявляется не в разговорах за кружкой пива, а в сражениях, с оружием в руках. Верный исторической правде, Чех показывает гуситов не религиозными фанатиками, а борцами за справедливость, за свободу Чехии. Он подчеркивает ведущую роль низших сословий, чьи представители боролись отважно и до конца, и предательскую двуличность знати.

Гуситская эпоха для Чеха - не только фон, рельефно оттеняющий облик Броучека. Она служит выражению идеала писателя. Чех отдает свои симпатии участникам революционного движения средневековья, цель которого - не просто церковные реформы, а ограничение власти феодалов, равенство сословий.

Тема героической борьбы гуситов всегда привлекала Чеха. Ей посвящал он стихи и поэмы - "Гусит на Балтике" (1868), "Адамиты" (1873), "Жижка" (1878) и др. В повести она нашла свое продолжение. Обращаясь к страницам истории, Чех удовлетворял свою тоску по людям большим и цельным, жизнь которых служила примером и укором потомкам. В самом начале путешествия у пана Броучека, не понимавшего, что же с ним происходит, мелькает мысль, а не в страну ли антиподов он попал? Догадка эта скоро рассеивается, но и подтверждается в то же самое время. Пронзив толщу истории, Броучек действительно оказался в стране противоположных нравственных измерений. Чех развертывает здесь излюбленную систему контрастов, сталкивая прошлое с настоящим, мужество с малодушием, одухотворенность с мелочным расчетом, героев с антигероями. И в отличие от первой повести, полностью выдержанной в ироническом ключе, здесь сатирическое начало сплетаете с героическим, язвительный смех с подлинной, не пародийной патетикой.

Воссоздавая прошлое, Чех не идеализирует старину. С достоверностью историка, изучившего "свой" период, с убедительностью художника, способного проникаться изображаемым, вживаться в материал, рисует он нравы и быт средневековья - узкие улочки с непролазной грязью, кромешной тьмой по ночам и тусклыми фонарями в руках одиноких прохожих; старинные дома со слюдяными окошками, низкими потолками и топорной мебелью. Автор даже сочувствует тоске Броучека по комфорту и цивилизации, но подводит читателя к мысли, что, выиграв в мелочах, получив газовые фонари и водопроводы, умывальники и столовые приборы, потомки проиграли в чем-то крупном. Они научились не только пользоваться носовыми платками и вилками, но и приспосабливаться к любым обстоятельствам, кривить душой, бесплодно топтать землю, покорно сносить несправедливость.

Сатирическое обличение мещанина постепенно и исподволь перерастает в обличение современного Чеху общества. Ведь Броучек - его законное дитя. Мужественное поведение гуситов в схватке с крестоносцами и неистребимая трусость Броучека приводят к выводу: нелепо не дикое средневековье с его грубостью и наивностью, привычкой "тыкать" друг другу и вытирать руки о скатерть, - нелеп цивилизованный буржуазный век, плодящий трусов и предателей.

Повесть имеет ярко выраженную дидактическую направленность. В финале открыто прозвучит приговор автора своему современнику. Ян Жижка бросит Матею Броучеку слова упрека: "Безумна мысль, что человек далеких будущих веков может прийти к своим предкам, но даже если бы и могло случиться это неслыханное чудо, - бог не допустит, чтобы у нас были такие потомки!" Пан Броучек также не остается в долгу. Ничто не в состоянии поколебать его самоуверенность, изменить его психологию - ни фантастический лунный пейзаж, ни атмосфера героического столетия. В завидной верности Броучека самому себе - точно найденная модель поведения героя. Ведь мещанин всегда прав, и все, что расходится с его представлениями, вызывает у него чувство брезгливого недовольства. Вернувшись в привычную современность, Броучек со своих позиций обрушивается на прародичей. "Эпоха гуситства произвела на пана домовладельца крайне неблагоприятное впечатление... Пан Броучек не имеет ничего против так называемого патриотизма, пока он остается в пределах разумного... Но требовать, как гуситы, чтобы человек ради патриотизма или вообще ради каких-то принципов рисковал своим имуществом или даже собственной жизнью, чистейшее безумие!.. Короче говоря, гуситы были невероятные сумасброды..."

Матей Броучек стал образом нарицательным. Он вошел в сознание многих читательских поколений как своеобразный эталон мещанина, олицетворяя классический набор присущих ему свойств.

Вспомним, что писал о мещанстве Горький, один из его самых беспощадных критиков: "Пружину, которая приводит в движение колесики мещанских идей, приводит в движение сила тяготения мещанина к покою. Все молитвы мещан могут быть сведены без ущерба их красноречию к двум словам: "Господи, помилуй!" Как требование к государству, к обществу и в несколько развернутой форме молитва эта звучит так: "Оставьте меня в покое, дайте мне жить, как я хочу"" 4. Горький подчеркивал характернее качество мещанства: сугубый материализм, заботу о земном, экономическом благополучии - "очень много кушать, очень мало работать, очень мало думать" 5. Пан Броучек прямо-таки живая тому иллюстрация. Представители разных национальных литератур и разных исторических эпох (то, что Чех предчувствовал. Горький хорошо знал), оба писателя сходятся в характеристике явления, которое, как накипь, образуется в жизни общественных формаций, мешая прогрессу на его любых ступенях.

5

"Путешествие в XV столетие" уже публиковалось в русском переводе. "Путешествие на Луну" переведено впервые. Изданные вместе, они полнее раскрывают поднятую автором тему, позволяют почувствовать эволюцию, которую претерпел образ Броучека.

Совместное их издание, кроме того, делает более наглядной художественную структуру повестей, представляющих своеобразную симметрическую систему. Оба путешествия происходят как бы в противоположных направлениях от исходной оси - реальности XIX века. Сначала пан Броучек вознесен на Луну, потом спущен в глубины истории. Сначала слишком далек от жизни, потом брошен в ее водоворот.

Внутри каждого произведения и в пределах системы повестей много параллелизмов, созвучий, диссонансов и контрастов. Элементы повествований "рифмуются" и контрастируют друг с другом, как повторяются очертания похожих рисунков, контрастных по цвету, как рифмуются стихотворные строки, контрастные по содержанию. Это относится и к композиции повестей, и к их языку.

Обе повести начинаются со вступления, где автор объясняет свое обращение к данному сюжету. Затем следуют сцены в "Викарке". В первой повести пан Броучек изучает брошюрку о Луне, во второй - занят разговорами о подземных ходах и таинственных темницах. В обоих случаях автор как бы намекает на маршруты предстоящих странствий. Разворачиваются они тоже по сходному плану. И на Луне, и в недрах истории пан Броучек, подобно герою "Божественной комедии", обретает своих Виргилиев, своих провожатых по незнакомому миру. В первом случае это поэт Лазурный, во втором - гусит Ян от Колокола. В каждой из повестей иронически намечена любовная линия, без которой, как известно, не обходится ни один приличный авантюрный роман. На Луне пан Броучек становится объектом безответной любви воздушной Эфирии. В пятнадцатом столетии он сам засматривается на прелестную Кунку, дочь гусита. В каждой повести есть своя кульминация и развязка - возвращение путешественника к исходной точке, на Градчаны.

В обеих повестях автор смело сводит разные языковые пласты, сочетая современную разговорную речь со стилизацией под изысканную "чистую поэзию" или под грубовато-тяжеловесный язык гуситской эпохи. Это создает дополнительный источник комического, вносит забавную путаницу во взаимоотношения персонажей, которые то и дело озадачивают друг друга но только поступками, но и речами.

"Двоичная система", господствующая в повестях, задана и замыслом - противопоставить Броучека незнакомой среде, столкнуть разные мировоззрения, - и самой спецификой жанра сатиры, подчеркивающей всевозможные противоречия и несоответствия.

Некоторое пристрастие автора к симметрии, контрастам и параллелизмам можно объяснить и навыками Чеха-поэта. Они помогают автору выпукло выразить идею, экономно и естественно организовать материал. Повести оставляют ощущение изящества и стройности конструкции. В них проявилось свойственное большим художникам чувство гармонии и пропорций.

Рука поэта дает себя знать и в описании старой Праги, Градчан, которые, видимо, не случайно выбраны стартовой площадкой для путешествий Броучека. Дело, наверное, не только в том, что именно на Граде пражском приютилась знаменитая "Викарка", где любил бывать сам писатель; сама романтическая обстановка Градчан прямо-таки располагает к ним. Оттуда одинаково близко и до Луны, и до глубин истории. Луна заливает своим светом градчанские надворья, проплывает над островерхими крышами домов и шпилями костелов, и кажется, что до нее - рукой подать. А дворцы и соборы, крепостные стены и башни стоят как вечные декорации к уже отзвучавшим сценам из давних времен. И прошлое там властно притягивает к себе, разжигает воображение... "Когда, вступив на третий двор замка, оказываешься перед величавым колоссом собора, стремящим к небу каменный лес декоративных колонн и арок, из всех углов вдруг выступают тени тысячелетнего Прошлого и наполняют мою фантазию кипением мрачных и пестро-сверкающих образов".

Написанные девяносто лет назад, повести Чеха и по сей день пользуются неизменным читательским спросом. Они выдержали испытание временем и вошли в живой фонд чешской литературы. Связанные со своей эпохой, они неизбежно выходят за ее рамки. Отражая атмосферу конкретного исторического периода, представляют интерес и для грядущих читательских поколений. "Путешествия Броучека" расширяют наши представления о прославленной чешской сатире и о творчестве одного из интереснейших писателей XIX века.

    Л. Будагова

1. Подробно о жизни и творчестве С. Чеха см.: Кишкин Л. С. Сватоплук Чех. М., 1959.

2. Krejci K. Svatopluk Cech a Matej Broucek prazsky mest'an. Praha, 1952, s, 15-16.

3. Сходные штрихи в фантастическом описании Луны мы найдем у Сирано де Бержерака. По его рассказам, жители одной из лунных империй вкушали лишь запахи съестного, а с трактирщиками расплачивались не золотом, а стихами. Но значение сходных образов у каждого автора свое. Произведение Сирано было не только сатирой на феодальное общество, но и утопией. Бедный дворянин, непризнанный поэт-вольнодумец, у кого в запасе всегда было больше рифм, чем монет, так выражал свои представления о справедливости и счастье: утолять голод, вдохнув запах похлебки, а за блага жизни платить стихами. Тогда каждый получит по заслугам. Люди умные и талантливые станут процветать, а глупцы - бедствовать. У Чеха же все насмешка, издевка: и букеты вместо супа, и стихи на закуску, которыми потчуют Броучека луняне, вызывая у него и без того стойкое отвращение ко всяким видам духовной пищи.

4. Горький М. Собр. соч. в 30-ти т., т. 25. М., 1953, с. 18.

5. Горький М. Собр. соч., т. 25, с. 22.



Русская фантастика > ФЭНДОМ > Фантастика >
Книги | Фантасты | Статьи | Библиография | Теория | Живопись | Юмор | Фэнзины | Филателия
Русская фантастика > ФЭНДОМ >
Фантастика | Конвенты | Клубы | Фотографии | ФИДО | Интервью | Новости
Оставьте Ваши замечания, предложения, мнения!
© Фэндом.ru, Гл. редактор Юрий Зубакин 2001-2018
© Русская фантастика, Гл. редактор Дмитрий Ватолин 2001
© Дизайн Владимир Савватеев 2001
© Верстка Алексей Жабин 2001